Я спас жизнь человеку, и был наказан за это

Мне было лет тринадцать, и со мной произошел такой случай.
Я был летом у бабушки, хутор в Волгоградской области- поля до горизонта, безлесье, все пересечено балками — узкими складками прудов, диковинных форм. Как будто на брезент воды налили.

Один из прудов-балок приспособлен для купания — кто-то привез к берегу несколько машин песка, появился весьма сносный пляж.
Народу на хуторе не так уж много, все друг друга знают. Но иногда, в жаркий день да на праздник, приезжали еще и из соседних хуторов, и пляж становился весьма оживленным.

Я выходил из воды. Кругом гомон, на берегу компания, успевшая выпить — уже разливалась в атмосфере тревожная нота пьяного веселья.
Я на что-то наткнулся. Поворачиваюсь — пацан, наш, хуторской. Лет пять ему.
Стоит на цыпочках в воде, но даже и так не достает до воздуха. Глаза на выкате, тело парализовано. Руки вяло-вяло хватают пустоту.

Как представляется утопленник по фильмам и стереотипам? Ага-ага, барахтающийся некто, колотящий по воде граблями, прерывисто кричащий «По-мо-ги-те! Дело в том, господа, что я не умею плавать! Спасите меня, будьте так любезны! Я слишком молод, чтобы умирать!».
Это чушь. Люди так не тонут.
А тонут они именно вот так — тихо, незаметно, парализованные.
Люди, насмотревшиеся фильмов, именно поэтому нередко упускают настоящих утопленников, не сообразив, что это они.

Пацана очевидно кто-то случайно столкнул на глубину в сутолоке. А может сам зашел — вода же обманчива, всё кажется, что ситуация обратима, и можно сделать еще шаг.

Интересное переживание — я стою, смотрю на пацана, и отчетливо понимаю суть ситуации — если его не вытащить, то времени его жизни – на минуты, а скорее – на секунды. Дальше полетела душа в рай. Я стану свидетелем редкого зрелища — смерти в реальном времени.
И мне любопытно. Я стою и решаю — вытащить ли его, чтобы жил? Или посмотреть, как оно будет дальше?

Страх? Нет, страха нет, и не было, и после не появилось. Это же не я тону.
Я не очень-то сострадательный. Кошмаров каких-то там, или, что еще смешнее, мук совести мне опасаться не свойственно.

Я не знаю, что мной двигало. Совершенно точно не человеколюбие. Скорее трусость. И любопытство получения нового опыта. Но я пацана вытащил.
Вытащил, положил на берег, окликнул его родителя — он как раз на берегу рассказывал какой-то анекдот, с рюмкой в руках. Вкратце рассказал, что пацан тонул — в этот момент пацан, до того немой и с вытаращенными глазами, разразился кашлем и рыданиями, его трясло как в лихорадке.
Это мне уже было не интересно, я отошел. Краем глаза видел, как пьянка прервалась, родители пацана засобирались с ним домой.

В следующий раз, когда мы пересеклись там же на пляже, его родитель прилюдно начал меня травить — за то, что я якобы насвистел, а пацан-то вовсе и не тонул.
Травил жестко, по гоповски, с оттягом. Подтрунивал, подшучивал, раздавал эпитеты, на трехэтажном мате. Толпа гоготала и поддерживала.
Рукоприкладства не было — все-таки 13-летнего бить — даже по тамошним понятиям неспортивно, но отборных нечистот на меня вылилось много.
Весьма долго после того, на меня показывали пальцем — «га-га-га, врун идет! Эй, врун, а ну-ка расскажи, как пацана спас, га-га-га!».

Попутно к сторонней ругани, я отборно ругал и сам себя — ну куда я лез?! Ну какого рожна полез пацана спасать?! Мог бы интересное увидеть, а замест того — получай, поделом!

Я тогда, в свои 13 лет, со всей силой и категоричностью пубертата, дал клятву — никогда больше в жизни не спасать людей. Не вытаскивать их из воды, не забирать от огня. Не помогать жертвам аварий. Не вызывать скорой сердечникам на улице.
Спасать людям жизнь — себе дороже.

Дальше я жил, точно следуя клятве.
Мне не представилось более столь явных случаев, где в моих руках был выбор — оставлять жизнь или нет. Но теперь я уже твердо знал, каким именно опытом буду руководствоваться, если такой выбор встанет передо мной вновь.

Я мстил миру, в лице многих его представителей.
Мстил за оскверненность своих лучших деяний.
Слепая детская обида — мир не принял меня в моем лучшем порыве? Окей, принимайте не в лучшем.
Нравится?! Жрите!

Я так привык к этой обиде, что она стала частью меня, я с ней вырос.

Но однажды одна мудрая девушка, которой я рассказал эту историю, вдруг внезапно попросила у меня прощения за несправедливость произошедшего — от лица мира и людей. И поблагодарила за то, что я сделал.
И меня вдруг… отпустило. Просто отпустило, отщелкнуло. Отщелкнуло и обида ушла.
А с ней и установка — подталкивать балансирующего на краю.

Классический гештальт, как по учебнику психологии. Закрылось переживание, и вдруг вместе с ним ушло все остальное, что выросло из этой ситуации.
Оказывается, эта ситуация была гораздо более значимей для меня, нежели я приучил себя считать.

Все эти годы я жил, оказывается, втайне мечтая, чтобы мир извинился за эту несправедливость, которая так меня оскорбила.
Оказывается, всего одного слова было достаточно.

Ох, сколько же мусора мы с собой тащим порой, а оно выросло всего лишь от чего-то одного и во многом случайного.

Источник: vranya.net

Понравилась статья? Поделитесь с друзьями на Facebook: